Среда, 26 Марта 2025 11:11

АрмИнфо. В 2024 году в свет вышла четвертая книга современного армянского писателя Арама Аветиса <Ампутированные облака>. В растиражированных публикациях армянских СМИ говорилось, что эту свою работу Аветис посвятил 44-дневной Арцахской войне, хотя и не являлся её участником. Действительно, книга нанизана символами войны, нет главы, в которой бы не говорилось о смерти, о кровоточащих ранах, об утрате и неизбежных лишениях. Одним словом, все то страшное, что несет с собой война. Главы книги будто обезглавлены, а некоторые и вовсе писатель удостоил лишь обозначением <останки>.

И тем не менее, справедливости ради надо отметить, что в книге нет истории или предыстории об Арцахской войне, нет хронологии событий, нет нарратива. Есть лишь война.

Корреспондент АрмИнфо побеседовала с писателем Арамом Аветисом об "Ампутированных облаках", о войне, ведущей писателями на разных фронтах, о футуризме и прошлом, о страхах и надежде.

- Может Вам покажется странным, но я хотела бы начать наш разговор с несколько давней истории. Насколько мне известно, Вы много лет проработали в книжном магазине "Ноян-Тапан"(с арм. Ноев ковчег) в качестве продавца­консультанта. В прошлом году магазин закрылся. Как Вы восприняли новость, что, условно говоря, погас еще один очаг литературы, и что, на Ваш взгляд, это значило для нашего города?

- Знаете, по этому случаю я вспомнил одну известную фразу, которая мне очень нравится. Если не ошибаюсь, это Руми (Джалаладдин Руми - персидский поэт-суфий XIII века, исламский богослов.) написал, что "спящий не может пробудить спящего". Ведь и наш город, в некотором смысле, спящее существо.

Следовательно, закрытие книжного магазина никак не могло бы его разбудить. Да и сам <Ноян Тапан>, правду говоря, в последние годы напоминал на <спящую книгу>. Многие даже не заметили, что магазин закрылся. Потому что, при встрече некоторые люди до сих пор меня спрашивают "ну как там Ноян Тапан?", "как у тебя дела в Ноян Тапане?" (улыбается - ред.).

Я больше скажу - многие даже думают, что Ноян Тапан еще функционирует в центре города - на площади Республики. Честно. Многие даже утверждают, что всегда там покупали книги, хотя я этих людей никогда в книжном и не видел.

- Если продолжить тему "спящих" в Вашей новой книге "Ампутированные облака" Вы касаетесь истории бельгийского художника Стефана Мандельбаума, и пишите, что он эпатировал людей с надеждой разбудить их, но никто так и не проснулся. Вы сегодня себя отождествляете с Мандельбаумом в Армении в плане литературы?

Вообще очень интересно, кем был Мандельбаум.В своей книге я упомянул, что у Мандельбаума мать была армянкой, а со стороны отца у него еврейские корни. Он был авантюристом, очень любил Артюра Рэмбо, Пазолини,  Фрэнсиса Бэкона. Писал их портреты,  в некотором смысле равнялся на них. Но прожил довольно короткую жизнь - всего 25 лет. Его тело нашли дети, играющие под мостом. Так вот, являясь потомком еврейского народа, как представлено в книге о жизни Мандельбаума ("Мандельбаум, или сон об Освенциме", автор Жиль Себан - ред.), он был, так сказать, пересыщен историей о Холокосте и в итоге написал картину, которая называлась "Сон об Освенциме".  На ней  в правом углу был маленький квадрат, представляющий собой железную дорогу, по которой людей везли в Освенцим. А справа крупным планом был изображен эрегированный мужской половой орган. Он показал эту картину своему деду, и она повергла последнего в шок. И вот, Мандельбаум любил такие вещи. Пробуждение - очень важно, и, как мне кажется, символика изображенного органа состоит в том, что человек еще жив и он должен проснуться и забыть этот сон. Но не в том смысле, чтобы забыть историю, а просто отмахнуться и жить дальше. Хотя бы потому что жизнь еще более страшный сон, чем им кажется (улыбается - ред.).

Я вот как раз недавно прочитал у Селина гениальную фразу, которую он адресовал своей любовнице  в письме: <Держитесь, берегите себя, что можно сказать в столь ужасное время? Больше ничего. Наверное, остается только молчать. Вы считаете меня печальным и мрачным, но я никогда не стану печальнее и мрачнее, чем этот мир>.

Вы, наверное, тоже слышали, что мою литературу часто называют крайне пессимистичной, мрачной. Но, честно сказать, меня это удивляет. Хочется спросить у этих людей, а смотрели ли они, что творится вокруг? Если они попробуют вникнуть в происходящее сегодня, то поймут, что на самом деле Арам Аветис пишет в жанре трагикомедии или же вовсе комедии. Потому что действительность более абсурдна и более страшная, чем мои книги.

- Я кстати заметила одну тенденцию - в Ваших книгах никогда ничего нет о будущем. Всегда невыносимое мрачное сегодня. Почему же тогда не выбирать <будущее>, если <сегодня> такое мрачное?

- Наверное, я просто несостоявшийся футурист (улыбается - ред.).

Я футурист- неудачник. То есть как футурист, я неудачник.

Наверное, меня бы не взяли в футуристы. Знаете, что последнее, над чем я расчувствовался? Стихи Пикассо, которого называли Микеланджело ХХ века. В этом сборнике стихов в конце содержится письмо, адресованное другу, в котором Пикассо переполненный грустью пишет, что, наверное, как поэт он неудачник. Знаете, меня это очень тронуло...

И думаю, что быть неудачником поэтом в этом мире - это лучше, чем быть счастливцем, но кем-то другим для этого мира,понимаете?

Если даже гений Пикассо себя чувствует как поэт-неудачник в этом мире, то я буду стоять с ним рядом. Да и в целом, в этом мире не может быть других поэтов, кроме как поэтов-неудачников.

Но на самом деле, я задавался вопросом, почему всегда говорю о футуризме?

Тот же Маяковский, воодушевляясь Гумилевым, брился налысо, постоянно его цитировал, любил женщин, и ненормально любил свою любовь Лилю Брик. Но если смотреть на поэзию Маяковского, это не чистый футуризм, потому что он все время рассуждает о самоубийстве, даже в самых ранних стихах. А футуризм не должен об этом говорить. Футуризм, как пишет Маринетти, это <гоночная машина, капот которой, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы; ревущая машина, мотор которой работает как на крупной картечи, - она прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской.  Мы будем восхвалять войну - единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть, и презрение к женщине>.

И то же самое в армянской литературе. Без Ваана Терьяна, без его декадентства не было бы Егише Чаренца.

И, наверное, у меня такой упаднический футуризм, который идёт не вверх, а вниз. Это будущее, которое нас не ждёт, а будущее, которое мы прошили, понимаете?

Если мы хотим смотреть на будущее, то не должны смотреть вперед, а должны оглядываться назад.

Поэтому Вы в своих книгах никогда не говорите о будущем?

Да, оно же зависит от прошлого.

И в моем представлении, наверное, будущее - это больше тот мир, который должен был быть, но его нету. Это как, знаете, у Джона Мильтона есть произведение "Потерянный рай". И вот этот потерянный рай - это про вечное возвращение.

Потому что ты хочешь снова обрести этот рай, который утратил в начале, когда Бог только создал мир. И я говорю, что каждый писатель - это гениальное чучело Одиссея. Когда смотришь на него с дистанции, внутри тебя словно паруса поднимаются, хочется уплыть, идти дальше. Но приближаясь, замечаешь, что это просто чучело, на котором сидят вороны. И я играю вот эту роль - я чучело Одиссея. И должен хоть что-то делать, чтобы люди, смотря на меня, захотели жить, даже если рая не существует.

- Если можно еще одно наблюдение. Каждая Ваша книга все более обнажает Вас, Вы все смелее говорите о своих страхах, слабостях,  признаетесь, что не выдерживая, убегаете...особенно это заметно в "Ампутированных облаках".

Довольно часто я говорю о  своих любимых авторах, которые писали на очень откровенные темы. И я всегда восхищался этими людьми, именно тем, как они могут открыто говорить о своих слабостях, желаниях. И в один момент я понял, что тоже должен совершить подобный акт. Написать, о том, что мне бывает страшно, что мне тоже хочется бежать, спрятаться. В этой своей книге я цитирую Витольда Гомбровича, где он говорит, что <сила может быть в слабости, твёрдость - в шаткости, последовательность - в непоследовательности, а величие - в малых вещах. Храброе малодушие остро, как сталь, а мягкость - это наступательное бегство>. И думаю, что я хотел, образно говоря, совершить акт самосожжения, но не для того, чтобы убить себя, а для того, чтобы превратиться в огонь. Или же хотел оголиться, но не для того, чтобы быть уязвимым, а для того, чтобы предложить свое ребро для создания новой жизни.

И это был единственный раз, когда я настолько в своей книге обнажился, что в своих глазах превратился в Аполлона. Будто я лежал "голый" на анатомическом столе и показывал свои органы, все то, из чего я состою - мяса, костей, дерьма и т.д. все то, чем я наполнен. Я, как расчлененный Аполлон, восхищался своим кровавым нутром и видел в идеальном свете свои слабости.

И каким было для Вас Ваше кровавое нутро?

Оно было как непрочитанная книга. Знаете, однажды у поэта Рильке во время интервью спросили, читал ли он <Гамлета>. Когда Рильке ответил отрицательно, интервьюер удивился. Но поэт продолжил, сказав следующее: <на что Вы удивляетесь, есть люди, которые рождаются, уже прочитавши какие-то важные книги>.

Странно, что мы приходим в этот мир уже с этими великими книгами внутри, но можем умереть, так и не прочитав свою собственную книгу. А я хотя бы знаю, как начинается моя книга. Она начинается с предложения: <Я читать не умею>, а заканчивается фразой  < Я прозрел настолько, чтобы позволить себе так и не научиться читать> (улыбается - ред.).

А  как  думаете, каких писателей уже прочитав Вы родились?

Я родился, уже начитавшись писателя Арама Аветиса и всю его библиотеку (улыбается - ред.)

Тогда вернемся, значит, к Араму Аветису. Мне известно, что сегодня Вы уже работаете в другом книжном магазине Common Ground Books & Spirits, который был открыт релокантами, где в основном завсегдатые - люди приезжие.

Ощущается ли разница между местной и приезжей читательской аудиториями, или читающий человек везде одинаковый?

Разница ощутима. Среди наших армян, безусловно, есть те, которые много читают, имеют хороший литературный вкус. Но, к примеру, у русских - чувствуется, что любовь к литературе будто в крови.  Это ощущается и по отношению к книгам, и по словам, которые они подбирают, когда говорят о книгах. Но здесь надо отметить, что в Common Ground заходят в основном интересные люди - литературоведы, режиссеры, писатели и т.д., которые проводят различные встречи, лекции, показы...

То есть здесь Вы себя больше чувствуете на своем месте?

Да. Понимаете, когда я работал и рассказывал о той или иной книге исключительно нашим гражданам, то они, покупая книги, говорили мне: <Ладно, убедил>. Согласитесь, это ведь тоже отношение к книге! Будто перекладывают ответственность на меня. Не говорят, что  им стало интересно после моего рассказа, что хотят это тоже знать, тем самым показывая, что человека нужно убеждать читать. И получается, что у нас, у консультантов, другого пути нет. Нам приходится  убеждать, продавать книгу, и уже неважно насколько она хорошая или плохая.

У моего любимого Ролана Топора есть одна книга <Сто уважительных причин незамедлительно покончить с собой>. Так вот у армян есть "Миллион уважительных причин не читать книги" (улыбается - ред.). Но надо отдать должное - найти миллион причин, чтобы не читать, это, безусловно, говорит о находчивости и гениальности нашего народа.

Учитывая налаженный диалог с приезжими людьми, которые здесь обосновались, которые ходят в книжные, общаются с Вами, не думаете, что пришло время переводить свою литературу на другие языки, в том числе  на русский?

А у меня уже одна книга переведена на русский язык.

Какая из?

- <Когда крысы умели читать> (третья книга Арама Аветиса, 2020 г.в. - ред.). Ее перевел мой близкий друг, поэт Константин Шакарян, талантливый парень и знаток русской литературы, который открыл мне таких выдающихся поэтов, как Сельвинский, Горбовский и др.

Безусловно, ее надо издать, но пока основательно не думал о том, когда и как это сделать..

А вообще, такие люди, как я и Константин, мне кажется будто призраки здесь. Я удивляюсь, почему мы все еще ходим, а не парим над городом. Наша жизнь здесь напоминает мне на стихотворение Маяковского "Несколько слов обо мне самом", где он говорит "Кричу кирпичу!". Понимаете? Вот такое и у меня состояние, будто я все время "кричу кирпичу", а он отзывается глухо, или же вовсе не отзывается.

- Вы всегда так много говорите о том, что наш город глух, что наш город не читает. Но можно я приведу Вам некоторые данные относительно купленных книг за 2024 год одного известного маркетплейса ? Так вот согласно их статистике, за прошедший год в Армении было заказано 350 тысяч книг, и это даже больше чем в прошлом году. Что думаете на этот счет? Насколько эти показатели для Вас справедливы?

- Лично я знаю всего семь человек в нашем городе, которые всё время покупают книги. Ну, не верю я этим цифрам... Хотя я сам в этом году  очень много книг покупал.

- Хотите сказать, что Вы и обеспечили статистику этого маркетплейса? (улыбается - ред.)

- Ну моя статистика в этом году - 100 книг. Если условно взять 100 книг за мерило, то получается, в грубом подсчете, что в Ереване 3 500 читающих людей. А для города миллионника - это очень мало.

Это, можно сказать, что никто книги и вовсе не читает.

- Вы так говорите, а все равно "идете в массы" и несете свое слово, будто на что-то все равно надеетесь или же лукавите.

Хотя в своей новой книге Вы написали, процитирую: "Надежда умирает последней, но у меня она умирает в самом начале".

Нет, не лукавлю. Потому что слово, как Вы отметили, несется тогда, когда уже надежды нет. Когда она наличествует, люди молча чего- то ждут, ничего не говорят. А когда ее уже нет - начинают действовать.

Мне кажется, что вообще я живу во времена мертвой надежды. И поскольку, как я написал, что надежда умерла изначально, то могу себе позволить нести слово, хотя, может, и не совсем подхожу для этой роли.

У Беккета есть гениальная пьеса <В ожидании Годо>. Там главные герои все время в ожидании Годо, то есть God, Бога. Они бездействуют, стоят на одном месте и ждут. Но Годо так и не появляется. И надежда вот такая штука. Она как якорь, понимаете? Если у тебя нет надежды - у тебя открыты паруса, если у тебя есть надежда, ты становишься якорем.

Арам, должна признаться, что для меня стало удивлением, когда я узнала, что "Ампутированные облака" Вы посвятили 44-дневной войне в Арцахе. Ни в коем случае, не пытаюсь демонизировать Вас сейчас или выставить не в том свете, так сказать. Вы и сами с этим отлично справляетесь  без чьей­либо помощи (улыбается - ред.). Но Вас сложно назвать человеком близким к родине, или же патриотом. Почему вдруг так?

Ну, во-первых, это моя внутренняя война была, скорее то напряжение, которое чувствовал из-за нее. И может покажется странным, но временами я до сих пор чувствую физически отсутствие людей. Именно тех людей, которых больше нет.

Вот когда проходишь сквозь толпу, чувствуешь, что тесно, потому что много людей. А я вот эту "непроходимость" чувствовал и все еще ощущаю, когда иду  даже по безлюдной улице...

И это для меня было страшно, потому что знал, что мог быть спокойным среди этих людей. И вот от этой боязни, можно сказать, и других подобных чувств я  хотел избавиться, хотел отпустить свои страхи.

И здесь вопрос был вовсе не в патриотизме, здесь более важно то, что для меня страна - это человек, а не земля. И я пришел к тому, что это должна быть книга о войне, об индивидуальной. И это совсем другая война - это столкновение двух миров, внутреннего и внешнего.

Когда во время сборов резервистов уже после войны я был на границе, то будто лицом к лицу встретился со своими страхами. Но осознал, что именно этого и хотел. Там я понял одно - ты и есть граница между своей жизнью и смертью, между своим безумием и своими страхами.

В своей книге великий английский поэт Джон Донн пишет, что человек - это не остров, человек - это материк. И говорит, что с каждым умирающим человеком материк становится меньше, что после каждого умирающего человека, он тоже становится все меньше. Я именно это и чувствовал, что делаюсь меньше, но в то же время отсутствие этих людей становилось будто плотью, мясом. Вот это все я ощущал, поэтому и написал эту книгу.

- А с чем воюют писатели, в целом?

С самими собой.

- И кто выигрывает?

Оба умирают  (улыбается - ред.)

- Арам, спасибо Вам за интересный разговор.